Воскресшие боги - Страница 63

-- Да знаете ли, подлые щенки, что каждый стих этого поэта большая святыня перед Богом, чем все пророчества вашего полоумного Джироламо!..

-- Молчи, старик, ежели не хочешь, чтобы мы и тебя вместе с твоими поэтами за окно выбросили!

И снова напав на старика, взашей вытолкали его из книгохранилища. Мерула упал на грудь Джованни.

Уйдем, уйдем отсюда скорее! Не хочу я видеть этого действа!..

Они вышли из дворца и мимо Марии дель Фьоре направились на площадь Синьории.

перед темною, стройною башнею Палаццо Веккьо, рядом с лоджией Орканьи, готов был костер, в тридцать локтей вышины, сто двадцать ширины -восьмигранная пирамида, сколоченная из досок, с пятнадцатью ступенями. На первой нижней ступени собраны были шутовские наряды, парики, искусственные бороды и множество других принадлежностей карнавала; на следующих трех -вольнодумные книги, начиная от Анакреона и Овидия, кончая "Декамероном" Боккаччо и "Моргайте" Пульнад книгами-женские уборы: мази, духи, зеркала, пуговки, напилки для ногтей, щипцы для подвивания, щипчики для выдергивания волос; еще выше -- ноты, лютни, мандолины, карты, шахматы, кегли, мячики -все игры, которыми люди радуют беса; потом-соблазнительные картины, рисунки, портреты красивых женщин; наконец на самом верху пирамиды -- лики языческих богов, героев философов из крашеного воска и дерева. Надо всем возвышалось громадное чучело -- изображение дьявола, родоначальника "сует и анафем", начиненное серой и порохом, чудовищно размалеванное, мохнатое, козлоногое, похожее на древнего бога Пана.

Вечерело. Воздух был холоден, звонок и чист. В небе искрИЛИСЬ первые звезды. Толпа на площади шелестела и вздыхала с благоговейным шепотом, как в церкви. Раздавались духовные гимны -- laudi spirituali -- учеников Савонаролы, так называемых "плакс". Рифмы, напев и размер осталиСь прежними, карнавальными; но слова переделаны на новый лад. Джованни прислушивался, и диким казАлось ему противоречие унылого смысла с веселым напевoM.

Tre di fede e seu d'amore... To tre once almen di speme, Взяв три унции любви, Веры -- три и шесть -- надежды, Две -- раскаянья, смешай И поставь в огонь молитвы; Три часа держи в огне, Прибавляй духовной скорби, Сокрушения, смиренья, Сколько нужно, для того, Чтобы вышла мудрость Божья. Под Кровлею Пизанцев человек в железных очках с кожаным передником, с ремешком на жидких, прямых смазанных маслом, косицах волос, с корявыми, мозолистыми руками, проповедовал перед толпою ремесленников, по-видимому, таких же "плакс", как и он.

-- Я -- Руберто, ни сэр, ни мессер, а попросту портной флорентийский,--говорил он, ударяя себя в грудь кулаком,--объявляю вам, братья мои, что Иисус, король Флоренции, во многих видениях изъяснил мне с точностью новое, угодное Богу, правление и законодательство. Желаете ли вы, чтобы не было ни бедных, ни богатых, ни малых, ни великих,-- чтобы все были равны? -- Желаем, желаем! Говори, Руберто, как это сделать? -- Если имеете веру, сделать легко. Раз, два -- и готово! Первое,--он загнул большой палец левой руки указательным правой,--подоходный налог, именуемый лестничною десятиною. Второе,-- он загнул еще один палец,-- всенародный боговдохновенный Парламенте...

Потом остановился, снял очки, протер их, надел, неторопливо откашлялся и однообразным шепелявым голосом, с упрямым и смиренным самодовольством на тупом лице, начал изъяснять, в чем заключается лестничная десятина и боговдохновенный Парламенте.

Джованни слушал, слушал -- и тоска взяла его. Он отошел на другой конец площади.

Здесь, в вечерних сумерках, монахи двигались, как тени, занятые последними приготовлениями. К брату Доминико Буонвиччини, главному распорядителю, подошел человек на костылях, еще нестарый, но, должно быть, разбитый параличом, с дрожащими руками и ногами, с неподымающимися веками; по лицу его пробегала судорога, подобная трепетанию крыльев подстреленной птицы. Он подал монаху большой сверток.

-- Что это?--спросил Доминико.--Опять рисунки? -- Анатомия. Я и забыл о них. Да вчера во сне слышу голос: у тебя над мастерскою, Сандро, на чердаке, в сундуках, есть еще "суеты и анафемы",--встал, пошел и отыскал вот эти рисунки голых тел.

Монах взял сверток и молвил с веселой, почти игривой улыбкой:

-- А славный мы огонек запалим, мессер Филипепи! Тот посмотрел на пирамиду "сует и анафем". -- О, Господи, Господи, помилуй нас, грешных! -вздохнул он.-- Если бы не брат Джироламо, так бы и померли без покаяния, не очистившись. Да и теперь еще кто знает, спасемся ли, успеем ли отмолить?.. Он перекрестился и забормотал молитвы, перебирая четки. -- Кто это?--спросил Джованни стоявшего рядом' -- Сандро Боттичелли, сын дубильщика Мариано Филепи,-- ответил тот.

Когда сoвсeM стемнело, над толпой пронесся шепот:

-- Идут, идут! В молчании, в сумраке, без гимнов, без факелов, в длинных белых одеждах, дети-инквизиторы шли, неся на руKax изваяние Младенца Иисуса; одною рукою он указывал на терновый венец на своей голове, другою -благословлял народ. За ними шли монахи, клир, гонфалоньеры, Члены Совета Восьмидесяти, каноники, доктора и магистры богословия, рыцари Капитана Барджелло, трубачи и булавоносцы.

На площади сделалось тихо, как перед смертной казнью. На Рингьеру -каменный помост перед старым Дворцом-взошел Савонарола, высоко поднял Распятие и произнес торжественным громким голосом: -- Во имя Отца и Сына и Духа Святого-зажигайте! Четыре монаха подошли к пирамиде, с горящими смоляными факелами, и подожгли ее с четырех концов.

Пламя затрещало; повалил сперва серый, потом черный дым. Трубачи затрубили. Монахи грянули: "Тебя Бога хвалим". Дети звонкими голосами подхватили: "Lumen ad revelationern gentium et gloriam plebis Israel!". На башне Старого Дворца ударили в колокол, и могучему медному гулу его ответили колокола на всех церквах Флоренции.